Рядом с ними жил старый, совершенно глухой полковник. Затем была моя комната. Последняя комната принадлежала старухе семидесяти пяти лет, грузинке Дшевашидзе, очень сохранившейся, веселой и неугомонной. По вечерам у нее были всегда гости, играли в карты до утра. На другой стороне коридора в первой комнате жили два холостяка, коммерсанты. Они всегда пели, иногда дуэтом, но чаще раздавался один звучный тенор. Если они не пели, то висели на телефоне в прихожей. Дома они бывали только по вечерам. Другая комната была занята молодой красивой парой. Она высокая, стройная блондинка с синими глазами, красивая и стильная. Он был кавказец, высокий брюнет с легкой преждевременной сединой, с неизменной трубкой в зубах. У них тоже были постоянные гости, играли в карты и балагурили. Последняя комната принадлежала какому то бледнолицему типу, его звали Шумским. Он часто играл на гитаре или на балалайке и ходил к соседям пить чай. Прислуга Катерина и ее четырнадцатилетняя девочка Паша жили в большой кухне. Они бегали с самоварами из одной комнаты в другую.

По вечерам было особенно шумно. Звуки рояля, пение, гитара, споры за картами, телефонные звонки – все это сливалось в одно целое, неугомонное. Один вечер остался в памяти. Собрались у меня гости: Галя, Женя, неожиданно явился Баженов, узнав, что я поселилась самостоятельно. Спустился сверху кузен Коля, бывший в отпуску из лицея. У соседки происходили громкие споры, раздавалась музыка, пение, звонки – словом, все в квартире грохотало.

Я вышла в коридор заказать Екатерине самовар и увидела странную картину. Девочка Паша и ее мать сидели на полу и громко хохотали. Самовар шипел тут же рядом с ними. Старый полковник ходил по коридору, заложив руки за спину, и равнодушно на них смотрел. «В чем дело?» – спросила я, заражаясь их весельем. «Да у нас хоть святых вон выноси, а они: «Хоть бы звук, какая скука», – передразнила Екатерина полковника и снова рассмеялась. Бедный глухой взывал к жизни, было смешно и грустно. На его вопрос, почему мы все смеемся, Екатерина подошла к нему вплотную и в ухо ему крикнула: «Барин, да у нас тут содом и гоморра, хоть святых вон выноси, а вы: «Хоть бы звук». Полковник понял, что над ним смеются, махнул рукой и зашагал по коридору.

Я вернулась в свою комнату. Тот вечер был особенно веселый. Марина и Ксеня тоже появились, оторвавшись от своего рояля. В самый разгар веселья, уже после часа ночи, ворвалась к нам, предварительно постучав, моя соседка грузинка. У нее были бубны в руках, на плечах большая шаль с бахромой. «Не умеете веселиться. Вас вовсе не слышно, мое имя Дшевашидзе». И тут она забарабанила в свои бубны и начала отплясывать что то вроде лезгинки. Мы все пришли в восторг и обещали ей, что будем весело проводить вечер, вернее, ночь. Она как ни в чем не бывало вернулась к своим старикам, и вист продолжался до утра. В тот период я очень подружилась с Ксеней и Мариной, охотно заходила в их комнату, слушала их музыку. Особенно хорошо играла Марина, у которой, кроме хорошей техники, было что то своеобразное, захватывающее. Даже Бетховена она играла по своему, хотя вовсе не искажала его великолепных произведений. Они обе были хорошенькие, но Ксеня выглядела старше, Марина казалась девочкой. Дядя Жорж ее особенно любил и считал ее самой талантливой из всех его детей и племянников.

Мой первый выход с Баженовым, Галей и Женей был очень удачный. Женя предложил нам посетить «Бродячую собаку» после театра. Смотрели мы пьесу А. Додэ «Сафо» в Малом театре. Играла Миронова, олицетворяя тонко и талантливо французскую даму полусвета. Мы все окончательно в нее влюбились, вообще мы не пропускали ни одной пьесы, в которой она участвовала. Женя выступал в своей оперетке, он должен был за нами приехать после окончания спектакля.

В этот день было мое выступление в «Цыганке Зорбинете»; зал был переполнен. Два старших курса пришли присутствовать. Нам это не было приятно, но поощрялось, чтобы мы привыкли к зрителям. Мои новые подруги, Галя и Женя, встретили меня со смехом: «Торопись, ты очень запаздываешь. Где ты валандалась?» После первого звонка запиралась дверь и в зал никого не впускали. Я очень волновалась, когда подошла моя очередь. Я вышла на эстраду и сразу же почувствовала, что мои руки лишние, ни к чему. С первой же фразы стало легче, я одним духом выпалила свой пассаж. Мой голос звенел и казался мне чужим. Пиотровский молчал; он скрестил руки на груди, и это придало мне еще больше бодрости. Я еще громче продолжала речь Зорбинеты.

Когда я закончила, наступило молчание; оно продолжалось всего несколько секунд, но казалось вечностью. «Казала бабка до самой смерти, да всэ черт знает що», – послышалась неожиданная оценка на малороссийском языке. Взрыв хохота раздался в зале, но он остановил его знаком руки и сказал, обращаясь ко мне: «Ты поняла, над чем тебе надо работать? Однако в тебе есть жизнь, при желании ты можешь добиться хороших результатов». Задав мне еще один отрывок пьесы, он обратился к другим. Галя и Женя поздравляли меня. «Он всех ругает, обвиняет в бездарности, тебя же похвалил. Несмотря на твой акцент, ты хорошо сказала». У меня на душе все ликовало. Этот лысый человечек имел какую то силу влиять на всех. Все боялись его, но уважали и возлагали на него надежды.

Галя и Женя были совершенно другого круга девушки, не похожие на тех, с которыми я привыкла бывать. Женя была дочь парикмахера, блондинка с карими глазами, она была милая, добрая девушка. Галя была совсем другая. Она походила на французскую мидинетку29, всегда в завитушках, накрашенные ногти, очень напудренное лицо. Нельзя было назвать ее хорошенькой, но она всегда смеялась, была полна чем то новым, заманчивым. Быть может, разница, существующая между нами, манила меня. Между прочим, являться в школу даже с легким гримом или просто напудренной, никак не разрешалось. Если Пиотровский замечал, он сейчас же посылал умыться. Гале уже не раз попадало за ее любовь к косметике.

С первых же дней моего поступления в школу мы стали постоянно встречаться и образовали неразлучное трио. Пользуясь тем, что мы имели право на бесплатный вход во все театры, посещение которых очень поощрялось нашей администрацией, мы стали постоянно ходить всюду, на все новые пьесы, особенно в Малый театр и Александринку.

Дядя Жорж постоянно ворчал на мое недосыпание. Сам он ложился в девять часов вечера, но каждый раз вскакивал, когда я поздно возвращалась.

У меня давно зарождался в мыслях проект переехать в нижний, пятый этаж. Там сдавались меблированные комнаты, но я все откладывала эту затею, боясь огорчить бедного дядю Жоржа. Сама судьба помогла мне осуществить этот проект; неожиданно приехали к нам две племянницы дяди Жоржа, Ксеня и Марина из Туркестана, чтобы учиться в консерватории. Это были дочери его сестры, Нины Николаевны Гиппиус15, жены губернатора Ташкента. В нашей квартире сделалось тесно, особенно когда дети в конце недели возвращались из школ. Решили на общем совете, что мы все три переедем вниз, но будем часто навещать дядю Жоржа и даже частью столоваться у него.

Моя комната оказалась очень светлой и с балконом. Я поставила в нее свое старое пианино для уюта и быстро в ней обжилась. В этой квартире все комнаты были сданы, и когда мы поселились, увидели, что презабавные люди населяют эту квартиру. Ксеня и Марина, обе музыкантши, поставили себе рояль и барабанили с утра и до ночи.

Новая жизнь захватила меня целиком. Все мне казалось светлым, ничто не пугало, давно желанная свобода была в моих руках. Но когда я сообщила дяде Жоржу, что записалась на драматические курсы, он пришел в ужас: «Что папа скажет? Ведь попадет мне, что я тебе позволил, а ты даже не посоветовалась со мной». Но, видя, что изменить ничего нельзя, он быстро примирился.

Курсы начинались в восемь часов утра, и приходилось вставать очень рано. Все предметы были так увлекательны, что мы не замечали времени. По утрам были уроки фехтования, танцев и гимнастики. Затем были уроки дикции. Их преподавал маленький, забавный человечек, известный всей России, Сладкопевцев. Меня он преследовал особенно за мой невыносимый акцент. Его серьезные нравоучения давали мне надежду на избавление от него. После обеда в присутствии самого Пиотровского декламировали, выходя на эстраду. Часто были лекции о театральном искусстве, о русской литературе, также и об иностранной. Читали известные профессора, преподававшие в университетах. Самые интересные, но и страшные, полные волнений, были уроки Пиотровского. Он никого не щадил, ругал, передразнивал неудачные интонации, выгонял со сцены. Очень редко молчал; это случалось иногда, когда действительно кто нибудь безукоризненно декламировал. Обыкновенно нам задавались маленькие пьесы, с двумя тремя действующими лицами. Моя очередь подошла не скоро, получила я отрывок из «Зорбинеты» (пьеса Мольера). Цыганка Зорбинета была моя первая роль, она меня увлекла.

Закружившись в этом новом для меня петербургском хаосе, я за три недели пребывания ни разу не позвонила Михаилу Семеновичу. Как то, во время перерыва занятий, я собралась позвонить. Его голос показался мне чужим и строгим. «А, это вы, изменница», – сказал он мне полушутя полуогорченно. После того как я ему выложила все мои новости, он пригласил меня завтракать на другой день.

Его квартира оказалась очень уютной, ничего буржуазного в ней не было. Комната, где мы завтракали, не была похожа на столовую. Буфета не было, ковер во весь пол, низкий, красного дерева комод, несколько художественных картин на стенах. Я ему без конца рассказывала о всех своих новых впечатлениях. Расспросила о всей труппе, доволен ли он своим возвращением? Оказалось, что все процветают, но Мария Ильинична ворчит, что я до сих пор ей не позвонила. Баженов постоянно меня вспоминает, хотел бы даже навестить, но не решается. Закончил он все свои новости надеждой, что мое исчезновение больше не повторится. Что мы часто будем видеться. После завтрака он повел меня в другую комнату. Показал несколько картин известных художников, сообщил, что скоро он думает устроить большой прием ночью, после театра. Познакомит меня с Судейкиным, также с известным скульптором Фридманом Клюзелли.

В половине третьего мне надо было уходить, но Михаил Семенович захотел меня познакомить с его матерью, и мы отправились к ней. «Она не выходит из своей комнаты и очень ослабела после болезни», – сказал он мне тихим голосом. Мы вошли в полутемную комнату. Старушка сидела в большом кресле, она взглянула на меня без малейшего удивления, протянула руку и сказала: «Это Нина, я о вас очень много знаю, как мило, что вы зашли ко мне, быть может, вы будете наша звезда». Поцеловав ее бледную руку, я присела около нее, высказала радость, что познакомилась с мамой Михаила Семеновича. Он улыбался, его глаза были особенно добрые в этот момент. Мне он показался совсем другим, как будто он не капризный, избалованный успехами артист, а просто скромный милый человек. Анастасия Петровна пригласила меня приходить почаще и поцеловала меня. Я ей обещала скоро снова вернуться. Выйдя от них, я бросилась к первому попавшемуся извозчику.

Мне пришлось попрощаться с труппой до прихода поезда на Николаевский вокзал. Не хотелось, чтобы дядя Жорж видел, что я с чужими людьми ехала. Михаил Семенович записал мне свой адрес и сказал: «Ну вот, настал момент разлуки, но мы будем видеться, особенно во время моего отдыха. Вот мой телефон, мы каждый день можем разговаривать». Он поцеловал меня и обещал, что всячески будет мне помогать в театральных делах. Мария Ильинична тоже меня поцеловала и уговаривала поскорей ее навестить. Поезд подкатил с шумным дребезжанием к огромному вокзалу и круто остановился. Мне было грустно их покидать, но час разлуки был неизбежен.

На вокзале, из окна поезда, я сразу увидела дядю Жоржа. Он стоял в своей серой шинели, задумчиво улыбаясь. Его красивое, с румянцем лицо выделялось в толпе. Мое сердце забилось от радости; с детства я была к нему очень привязана. Первые радостные приветствия сменились хлопотами о багаже. Поцелуи, расспросы – все это смешалось в одно ощущение удовольствия при мысли о счастливой надвигающейся жизни.

Нас ждали лошади дяди Жоржа, он имел свой экипаж, оставленный ему отцом. Кучер поздоровался со мной, и я узнала нашего долголетнего слугу. Через несколько минут мы очутились у нашего подъезда дома Мурузи. Это был шестиэтажный дом, в мавританском стиле, с четырехугольными красивыми арками, с нарядными магазинами внизу. Сонный швейцар Василий, обычно очень неприветливый и угрюмый, выбежал нам навстречу и засуетился с вещами. Мне он мрачно буркнул: «Здравия желаем, с приездом».

Наша квартира была светлая, на шестом этаже, было не шумно и светло. Когда я вошла в столовую, все было готово к завтраку, прислуга суетилась, дядя Жорж играл на своем кларнете. После завтрака я решила срочно отправиться на курсы Пиотровского, переговорить с ним. Проверив, находится ли рекомендательная записка в моей сумке, я вышла на улицу и взяла извозчика.

День был пасмурный, обычный осенний туман окутывал город. В воздухе была мокрота, та особенная, без дождя. Мокрота, которую можно ощущать только в Петербурге.

Директор, Андрей Павлович Пиотровский27, седой, лысый человек небольшого роста, с проницательными острыми глазами, встретил меня очень странно. «Записаться в школу хочешь? Артисткой вздумала быть? Аттестат зрелости есть?» – спрашивал он как то насмешливо, осмотрев меня с ног до головы своими колючими серыми глазами. На письмо Михаила Семеновича он почти не взглянул. Когда я заговорила, он тотчас же меня перебил и сказал: «Типичная хохландия. Необходимо избавиться от акцента, с этакой речью нигде нельзя выступать». Я совершенно оторопела, не ожидая ничего подобного, но не растерялась и уверила его, что над акцентом буду работать. Он смягчился и сказал, что я смогу поступить без экзамена. Учение давно началось, но если я окажусь неспособной, то в первый же год вылечу. Школа28 принимает 100 человек, а выпускает только 16. Что работать надо усиленно, посвящать школе все свое время, и дня порой не хватает. Затем он дал мне подписать какую то бумагу и прибавил, как будто между прочим, что платить можно по частям, но что завтра я должна быть в школе. Пропускать нельзя, так как я и так уже в большом опоздании.

Возбужденная, я решила домой не возвращаться и, выскочив на улицу, отправилась к Тане Савицкой. Феня, горничная, которую я знала давно, побежала предупредить Таню и ее мать. Агриппина Григорьевна была очень моложавая, полная, цветущая, со строгими, классическими чертами лица. Она легко смеялась и вносила оживление во все наши воспоминания. Мне приятно было их радушие. Я вспомнила, что отец был с ними в очередной ссоре, он даже не хотел, чтобы они навещали меня в институте. Таня очень обрадовалась, когда узнала, что я поступила в театральную школу. Мать ее сначала забеспокоилась, но после моих пояснений примирилась, высказав мысль, что лучше делать то, что нравится, считая, что я нигде не пропаду. Таня предложила повести меня к своей портнихе, у которой работницы были настоящие парижанки. Она считала, что мне необходимо приодеться.

Женя мне снова говорил о своей Казани, о том, что, несмотря на столь разнообразную жизнь, он постоянно чувствует свое одиночество и никакого удовлетворения от своей профессии не имеет. «Мне надо было бы жить у себя в Казани, заниматься каким нибудь ремеслом. Ни к чему мне быть артистом». Как странно, что человек никогда не доволен, мне кажется, отвечала я, что все же лучше быть артистом, чем прозябать в Казани. Женя оживился. Он начал мне описывать свою Казань в особых красках, он тосковал именно по этой тихой, уютной и здоровой жизни, по этому гладкому, ровному существованию, а тут ломка души и тела. «Вечно живешь не своей жизнью, а чужой». Я ему возразила, что именно это влечет меня к сцене. Именно забываться в ролях на эстраде, жить иначе, полней, не своей жизнью, а чужой. «Ах, Нина, лет через пять нам надо поговорить, когда вы хлебнете театральной жизни, сейчас вы меня не поймете». Вот уж никак я не ожидала от Жени подобных разочарований. Мне казалось, что именно он создан для театра. Высокий, стройный, с приятным голосом, прекрасно танцующий, с большим успехом у женщин, что еще ему надо было?

Пир был такой же, как и все. Тосты, чарочки; кое кто спел. После ужина все перебрались в гостиную, где подавались ликеры и кофе. Без конца спорили о политике, многие предсказывали войну и даже поговаривали о революции. Все те же разговоры, бранили евреев, бранили интеллигенцию, в которой умер патриотизм. Критиковали правительство, несмотря на то что среди присутствующих был сын начальника полиции и еще какие то подозрительные на этот счет лица. К утру всех уже стало тянуть на покой. Морозов подтвердил, что будут сани и беспокоиться нечего. Я очутилась в нашем номере с ворчавшей Марией Ильиничной и молчаливой Шурой. В этот раз Мария Ильинична ворчала изрядно, критикуя Михаила Семеновича и Полянского, то есть наше начальство. «Чего они нас к этому купчине завезли? Интересное общество, нечего сказать». Но я уже не слушала и крепко спала.

В последний день перед отъездом я решила пройтись по городу. Наша гостиница была на горе, приходилось спускаться вниз, чтобы попасть на главную улицу. Было покато, я быстро шагала в ботиках по крепко утоптанному снегу. Ребятишки, закутанные в башлыки, в рукавицах, высоких валенках, бегали гурьбой с коньками в руках. Мороз разрумянил их веселые лица, было приятно на них смотреть.

Город показался мне грустным, молчаливым и пустынным. Магазинов почти не было. Домики казались игрушечными, все походило скорее на село, чем на город. Забежала на почту, послала телеграмму дяде Жоржу, извещая его о моем приезде. Вернувшись в гостиницу, написала длинное письмо Вите, ничего от него не утаила. Описала все наше пребывание у тети Саши и приключения в Орле.

Вечером на вокзале нас снова провожала толпа народу. Морозов со всей семьей, кроме жены, был тоже среди провожающих. Грету завалили цветами, в ее купе можно было задохнуться; пришлось их вынести и поручить лакею ресторана. Во время всей этой суеты мелькали радостные мысли, что завтра я буду в Петербурге, на полной свободе. В Москве мы были в двенадцать часов ночи. Помогли Грете Петрович высадиться, шумно с ней прощались. Ее ждали на перроне новые партнеры, так как она гастролировала в Москве. Поцеловав меня несколько раз, она сказала Михаилу Семеновичу: «Береги наше театральное дитя». А это завтра наступило так быстро.

Его дом оказался далеко за городом. Морозная ночь, без малейшего ветерка, вся таинственная, сокровенная, навевала сладкие ощущения радости. Желание жить полностью, всем существом, хотелось, чтобы без конца слышались звуки колокольчиков и приятный скрип полозьев.

Ехала я с Марией Ильиничной, Юнгом и Баженовым. Юнг, как всегда, острил, рассказывал обо всех артистах в ироническом тоне, особенно смешно он изображал Михаила Семеновича и мою тетку на харьковском вокзале. «А хорошая бабенка твоя тетка», – заключил он свою сатирическую тираду. Юнг абсолютно всех называл на «ты», кроме Марии Ильиничны и вообще пожилых людей, к которым, по его мнению, надо было относиться с «респектом». Остальных всех, поголовно, называл на «ты», и все к этому привыкли. Михаил Семенович был тоже с ним на «ты», вопреки своим привычкам. Меня все называли на «ты», кроме Михаила Семеновича и Полянского, который был угрюм и не любил ни с кем фамильярничать. Он даже сторонился всех. Мы его называли «крот» и, когда он удалялся, говорили, что он ушел в свою нору.

Подъехали в широкие ворота к дому. Лошади остановились перед подъездом, встряхивая гривами и громче звеня колокольчиками. Перед домом была терраса, на которую выбежало много народу. Тучная фигура купца Морозова высадилась из саней и направилась к нам. Он помогал всем вылезать из саней, приговаривая: «Милости просим, батюшка (или матушка), благодарствую, что не отказались от моего хлеба соли». На террасе толпились слуги и две дочери Морозова, красивые, здоровые, краснощекие девицы. Слуги вынесли фонари, они тоже нас громко приветствовали. Дом оказался совсем не то, что я себе представляла во время дороги. В этих больших, с низкими потолками комнатах была какая то смесь роскоши с убожеством. Нас ввели в гостиную, устланную сплошным персидским ковром, с круглыми низкими креслами и с длинным диваном вдоль стены. Стены были увешаны картинами вперемежку, бросались в глаза два больших полотна Айвазовского; оба изображали море в бурную погоду, но в разное время. Одна была ночью, с сильной грозой, другая днем, но тоже со стихией, подымавшей волны на страшную высоту.

Вышла старушка, закутанная в шаль. Это была жена Морозова, и выглядела она гораздо старше его. Затем ворвались две борзые собаки, стильные, но ужасно худые; они заняли всеобщее внимание. Из соседней комнаты, по видимому столовой, доносились голоса и звон посуды, казалось, что накрывают на стол. Михаил Семенович, проходя мимо меня, успел мне шепнуть: «Как жаль, что вашей очаровательной тетушки нет с нами». Женя Баженов заявил, что хочет по установившейся традиции быть моим кавалером за столом. Мы все проголодались, но ужин превзошел все наши ожидания. В огромной столовой, обставленной по старинному, с низкими буфетами, на которых стояли разных сортов самовары, был накрыт стол, заваленный всевозможными яствами. Икра всех сортов в изящных серебряных вазочках, всевозможные рыбы в желатине, майонезе и просто копченые. Лангусты, масса всяких сельдей, чего только не было. Не говоря о водках. Рябиновки, зубровки, перцовки, настоянные на бруснике, лимоне и т. д. Конечно, изобилие всевозможных вин.

Морозовы рассадили нас всех и сразу же принялись угощать. Кроме всей нашей труппы, была вся местная интеллигенция: доктор, начальник почтового отделения, местный нотариус, военные, какие то пожилые дамы и девицы, подруги дочерей хозяина. Молодой человек, видимо свой в доме, подливал водку и угощал наравне с хозяевами. Лакеев не было. Две смазливые горничные разносили блюда. Пили много; разговоры вначале вертелись вокруг театра.

Дамы имели вид особенно провинциальный. Они были увешаны драгоценными камнями, слишком напудрены, громко хохотали и слишком напористо заигрывали с мужчинами.

Александра Васильевна провожала нас на вокзал. Были также Ветховецкий, Елена Артамоновна и Ларионов, который напоследок шептал мне свои признания, клянясь, что он скоро приедет в Питер. Баженов ревновал и был мрачнее тучи. Перед отъездом Александра Васильевна обняла меня и сказала: «Надеюсь, отныне мой дом также и твой, ты не забудешь меня». Мы все хором ее благодарили за столь радушный прием и веселое времяпрепровождение. Вдруг принесли, откуда ни возьмись, шампанское. Решили все отправиться в купе и там его выпить.

Старый Юнг прочел большое посвящение в стихах Александре Васильевне. (Он не спал ни минуты, сочиняя его.) Она была очень тронута. Ветховецкий сиял и был весьма любезен со всеми, но все же как то чувствовалось, что наш отъезд ему на руку. Михаил Семенович долго прощался с моей необыкновенной теткой, видимо, он всецело был ею покорен.

Когда прозвонили три традиционных звонка, наши провожающие еле успели спуститься на платформу. Грузная машина качнулась и с треском рванулась вперед. Замелькали снова телеграфные столбы, леса и села. Зимние украинские сумерки начали подкрадываться и окутывать всю таинственную природу. Все говорили о Харькове, но сдержанно. Чувствовалась усталость, голоса были хриплые, лица вытянулись и посерели. Мне даже показалось, что все постарели. Как то сразу замолкли, как будто потухли. Я тоже молча смотрела в окно, не могла оторваться от любимых пейзажей. Бодрее всех была Мария Ильинична. Она ворчала, что все так быстро скисли. «Не так приходилось. Бывало, восемь ночей глаз не сомкнешь. Как заведется кутеж, так от него и не отбояришься, пока на месте не свалишься». Каждый в труппе знал, что свалиться Марии Ильиничне – вещь нелегкая.

Поздно вечером прибыли мы в Орел. Город оказался очень захолустным. Весь он был завален снегом. Въехали в очень убогую гостиницу, но хорошо отопленную. Несмотря на поздний час, попросили поужинать и спустились вниз в общий зал. Там в углу стоял старинный орган. Хозяин завел его, и, когда нам принесли борщ, хриплые разбитые звуки наполнили зал. Услыхали мы нечто вроде «Маруся отравилась», этот жалобный стон навел на нас тоску. Мы все переглянулись, и началась критика. «Ну и дыра», – говорили артисты. «Надо всего попробовать», – успокаивали другие. Легли мы сразу после ужина.

Принимали нашу труппу замечательно. Довольно просторный, красиво отделанный театр был битком набит. Многим не удалось достать билеты. Дирекция попросила Михаила Семеновича остаться и дать еще два представления, на что он, после некоторого колебания, все же согласился. Но некоторые в труппе ворчали, им хотелось скорее вернуться домой. На это Михаил Семенович примирительно говорил: «Не велика беда. Что такое два дня? Зато какое удовольствие доставим этим провинциалам». После спектакля целая толпа нахлынула за кулисы. Какие то важные лица хотели познакомиться с артистами. Завалили цветами все закулисное помещение.

Какой то толстый претолстый купчина добивался Михаила Семеновича, которого разрывали на части. Наконец, когда добился, он отвесил низкий поклон и пояснил: «Не откажи, батюшка, у меня отужинать со всеми твоими спутниками. Угостим вас на славу, а нас ублажишь на диво». Михаил Семенович спросил, с кем имеет честь разговаривать, на что получил ответ, что он имеет дело с купцом Морозовым, родственником петербургского ювелира.

Целая плеяда присутствующих стала приглашать наперебой всю труппу. Тут был городской голова, директор гимназии, какие то почтенные дамы, известные в городе, местный помещик и т. д. Михаил Семенович растерялся, но заявил, что дает предпочтение Морозову, так как он первый высказал свое приглашение. Вся труппа отправилась к нему.