Рассказы тетушки. Любимая тетя

Ну, что это, право, — восемь лет живет человек на свете и не знает всех своих теток!

И отчего это теток всегда так много бывает? Месяца три тому назад, например, появилась у них тетя Мура, которая оказалась просто-напросто Марьей Ивановной. Ну, она, положим, двоюродная и пробыла у них всего полчаса, проездом из Киева в Одессу.

И ей, кажется, никто не придавал значения. Поговорили с нею холодно, дали ей чашку чаю с вареньем, а когда она ушла, отец сказал:

— Как она подурнела!

А мать прибавила:

— Дурнеть-то было не из чего. Всегда обезьяной была!

Да больше о ней и не вспоминали.

Но теперь - теперь Бог знает что такое. Эта тетя Оля - это что-то совсем необыкновенное.

Вчера вечером, то есть в пятницу, была получена от нее телеграмма, подали ее маме, и когда она распечатала, то глаза ее вдруг засияли так радостно, как будто ей сделали какой-нибудь редкий подарок.

Василь, Василь… - кликнула она отца, который чем-то был занят в кабинете, - ты знаешь, кто к нам завтра приедет? Оля, представь, Оля, Оляша!

Отец выбежал из кабинета, и у него глаза тоже засияли так же, как у матери.

Да неужели? Да может ли быть? Каким же это образом?

Ничего не объясняет: просто «приеду к вам в субботу пароходом…» Вот и все.

Ну, наконец-то… Слава Богу! А я уж думал, никогда не увижу… Оля, Оляша… Ну, слава Богу… Значит, вместе разговеемся.

Володе в это время уже нора было спать. Старая нянька Трофимовна приготовляла его комнату - зажигала лампаду, приносила воду, делала постель и вообще совершала все те ненавистные приготовления, которые для Володи обозначали, что дню наступает конец, и сейчас все начнут говорить ему:

— Володя, иди спать! Мальчику пора спать… Няня, уложите его пожалуйста, а то он заснет где-нибудь в кресле, и тогда будет возня с ним.

Словом, все начинали преследовать его, как преступника, который присужден к постели.

Ужасный час, который он ненавидел от души. Он очень хорошо знал, что именно вечером, как раз тогда, когда его уводили спать, непременно начиналось что-нибудь интересное.

Да, он уже давно усвоил эту мысль: что самое интересное всегда происходит вечером. Днем всегда все были заняты своими делами, - отец ходил на службу, мать занималась хозяйством, брат и сестра сидели в своих гимназиях, а вечером все начинали жить, и только его уводили спать.

Утром он обыкновенно узнавал, что вчера были гости, долго сидели, а иногда далее танцевали: или собрались товарищи по службе отца и играли в карты; да мало ли что, - иногда даже вертели столы, стараясь вызвать духа, конечно, в шутку.

Словом, всегда: что-нибудь интересное, а днем как-то никогда ничего не случалось.

И вот ему предоставляют день, а вечером ведут на казнь, то есть в постель.

Положим, в постели он очень скоро засыпал и спал всю ночь великолепно. Но что же ему оставалось делать при таких печальных обстоятельствах?

Так же точно случилось и теперь. Известие о завтрашнем приезде какой-то Оли, она же Оляша, да еще полученное при таких особенных обстоятельствах, при кликах радости, естественно страшно заинтересовало его, а между тем Трофимовна уже стояла за его спиной, легонько подталкивала его ладонью и говорила:

Иди, иди, голубчик, тебе пора спать.

Но он, разумеется, протестовал, вырвался от старухи и побежал к матери.

Кто это такая? - спросил он: - кто эта Оля?

А ты не знаешь? Ах, да, ведь она была у нас, когда ты был совсем крошкой… Тебе было, кажется, три года. Ты не можешь помнить ее. Она тогда только еще собиралась на курсы.

А кто же она?

Оля? Она твоя тетя… Родная тетя… Понимаешь?.. Тетя Оля, Оляша, - она родная сестра твоего папы… Ну, милый, иди же спать… Уже скоро десять часов… Нельзя мальчику так долго оставаться.

А она старая? - спросил Володя, всячески отбиваясь от Трофимовны, которая опять очутилась за его спиной и действовала своей морщинистой ладонью.

Нет, милый, тетя Оля совсем не старая. Ну, иди же, иди…

А добрая?

Тетя Оля - серьезная… Она ученая, понимаешь? Она доктором будет. И потом, знаешь, тетя Оля, она - ах какая строгая!.. Она ужасно не любит капризных мальчиков. Ну, иди же, иди, а то я рассержусь…

И Володе оставалось только уйти. И старая Трофимовна вступила в свои права.

Само собой разумеется, что в этот вечер он бунтовал больше, чем когда бы то ни было. Его послали спать в самую интересную минуту. Теперь там, конечно, идут оживленные разговоры о тете Оле.

Пришёл из своей комнаты Родя, старший брат Володи, гимназист шестого класса, явилась также Варя, четырнадцатилетняя гимназистка, словом, пришли все, кому не запрещено жить на свете по вечерам, и болтают, болтают, а это-то и есть самое интересное к жизни, когда болтают вечером за чайным столом.

Чего только тут ни наскажут, чего ни припомнят! Кажется, так бы и слушал, слушал всю жизнь. И все было новое, для Володи каждый день было что-нибудь новое. Ведь он только еще познавал жизнь.

И потому Володя сильно бунтовал. Бунтовал он раздеваясь, бунтовал умываясь и страшно расплескивая воду, и именно нарочно стараясь, чтобы брызги летели на стенку, потому что это доставляло наибольшее огорчение Трофимовне, и Трофимовна просто выбивалась из сил.

Но старуха была ужасно удивлена, когда Володя вдруг переменил тактику и как-то сразу присмирел и примирился с Трофимовной.

В сущности, так и должно было быть. Трофимовна в этот час была единственным посредником между ним и внешним миром, и так как, кроме того, Трофимовна жила у них уже лет семнадцать, с того самого времени, как папа женился на маме, и выняньчила всех их, начиная с Родиона и кончая им, Володей, то она «знала все» и, разумеется, могла удовлетворить его любопытство относительно этой новой в его жизни личности - тети Оли.

Поэтому, когда Трофимовна, совершив над ним все полагавшиеся варварства - то есть раздевание, умывание, чистку зубов и носа, - укладывала его в постель, он уже не бунтовал, а, напротив, нежно поглаживал ее своей маленькой рукой по седым волосам и спрашивал:

А какая она… эта тетя Оля?

О, она ученая!.. Страсть какая ученая… Оляша - у-у… Она с медалью…

Как с медалью?

Так вот: с медалью да и только… Как гимназию кончила, дали ей медаль, да не какую-нибудь такую, а, золотую… Большущая медаль… И от этого самого, от этой самой медали она и пошла по ученой части… Сурьезная… Страсть какая сурьезная… Все книжки да книжки читает… И книжки такие толстые да пыльные… Су-урьезная она…

Володя лег уже в постель, прикрылся одеялом, и усталость охватила все его тело, и в сущности были все основания для того, чтобы он заснул.

Но новый образ, который теперь по частям составлялся в его голове, мешал ему. Тетя Оля, она же Оляша, в его голове округлялась, становилась цельной и живой фигурой; из всего, что он слышал о ней, получалась высокая сухощавая фигура с длинными руками, с скуластым лицом и с строгими ледяными глазами.

«У-у-у… Сурьезная… - звучали в его голове слова Трофимовны, - с медалью… большущая медаль…»

И у тети Оли, той, которую рисовало ему воображение на груди выступала медаль, огромная, величиной с тарелку, и такая, блестящая, как самовар в праздничные дни, когда его особенно тщательно чистят. В общем, получалось нечто в высшей степени безобразное и отталкивающее.

А Трофимовна, видя, что Володя не засыпает, а беспокойно ворочается под одеялом, и глаза его все еще раскрыты, считала своим долгом разглагольствовать, рассчитывая, что этим утомит его и заставит заснуть.

И Бог знает, было ли это все ее убеждение, или говорила она это зря, чтобы чем-нибудь утомить внимание мальчика и заставить его поскорее уснуть, - но она говорила какие-то чудеса, который казались еще чудеснее от ее певучего голоса.

Учатся они, милый ты мой мальчик, там, в Питере… Такой город есть… Столичный, - холодный, ледяной город… И дома там не из камня и не из дерева, а изо льда… И люди все там такие холодные, да суровые, да страшные, никого не любят и в Бога не веруют, отцов и матерей родных не почитают, вот какие там люди… Учёностью их там начиняют, ну вот все равно, как поросенка кашей… Так вот эту самую ученость берут, да в голову под череп и накладывают, словно начинку какую… И уж зато знают они все, что только есть на свете… И уж их не обманешь. В глаза тебе посмотрят и все увидят… И сейчас это накажут… Да, строго накажут… Да-а!.. Особливо, ежели мальчик не спит, а ворочается под одеялом… И то еще слыхала я, - продолжала Трофимовна, видя, что россказни ее еще не подействовали на мальчика: - слыхала я, что будто они в церковь Божию не ходят и все цыгарки курят… Соберутся это и начнут, дымить… Дымят это, дымят… Дым коромыслом стоить… Это, стало быть, ученость того требует… Без этого и ученым быть нельзя…

И долго еще Трофимовна говорила разные чудеса про тетю Олю, про ледяной Питер и про ученость, но у Володи уже смыкались глаза, и в тот момент, когда смыкались его глаза, судьба тети Оли уже была решена,

Образ ее в его душе был вполне закончен, и получилось нечто такое, от чего он сам инстинктивно подобрал ноги и свернулся калачиком, стараясь со всех сторон подвернуть под себя одеяло, чтобы не было «ни одной щелочки».

Удивительно страшный образ, от которого становилось жутко. И от этого даже сон его был какой-то неспокойный.

А когда он проснулся на другой день утром, то первое, что пришло ему в голову, это была мысль о том, что завтра розговенье, то есть самый радостный момент, какой он только знал в своей жизни, и что оно будет испорчено.

Подумать только, что, при ярком освещении, за столом, убранным цветами и яствами, рядом с отцом, матерью, Родей и Варей, которых всех он любил, будет сидеть эта высокая, сухая, волосатая, скуластая особа, начиненная ученостью, как поросенок кашей, с огромной медалью на груди, страшная и… «су-урьезная»; и в то время, как другие будут христосоваться, она будет «цигарку дымить» и будет стоять «дым коромыслом»…

Между тем Володя видел, что к приезду тети Оли делаются некоторые приготовления. Угловая комната, в которой обыкновенно стояли только шкапы, очищалась. Вешали в ней шторы, постлали ковер, принесли умывальник, зеркало.

Комната, которую он прежде терпеть не мог, потому что она была скучная, сделалась жилой, уютной и приятной.

Посмотрел Володя на кровать - обыкновенная железная кровать, на каких спали у них все, - и подумал: «ну, да, как же, поместится она тут… Куда же она денет свои длинный костлявые ноги?..»

Хотелось ему порасспросить мать про тетю Олю, но ей было некогда, да и все были ужасно заняты в этот день. Возились с кухней, ходили в церковь, бегали по магазинам, закупая какие-то запасы. Никто на него не обращал внимания. А тут еще пришло известие, что пароход, который обыкновенно приходил в город около пяти часов вечера, застрял где-то в пути и придет только ночью. Даже никто не знал, в котором часу.

Все это ужасно огорчало Володю, и целый день он ходил какой-то расстроенный.

И вот наступила ночь. В доме были колебания, потому что предстояло разрешить трудную задачу: надо было ехать и в церковь, и на пароход - встречать тетю Олю.

Володя тоже собирался ехать в церковь, он каждый год собирался, но ему до сих пор это не удавалось, и при этом он чувствовал, что голова у него наливалась свинцом, а веки делались такими тяжелыми, как будто к ним привесили по куску железа.

До него долетали слова, но он воспринимал их смутно, и кончилось это тем, что он в гостиной на диване нечаянно заснул и был перенесен Трофимовной на надлежащее место, а уж что было потом, он, конечно, этого не знал.

С досадой от открыл глаза, когда в доме уже раздавался радостный говор. И он понял ту ужасную истину, которую приходилось ему переживать каждый год, - что он проспал все: и церковь, и приезд тети Оли.

В коридоре была беготня, говор, шум, а над ним стояла Трофимовна в новой ситцевой кофточке с белым чепцом на голове, и ее старчески глаза сияли радостью.

Ну, вставай уж, вставай, Володи, Христос воскрес! - говорила Трофимовна.

Как? уже? А я?.. Почему же меня не разбудили? - с негодованием восклицал Володя.

Ну, ну, ничего, ничего… Еще целая жизнь у тебя… Все увидишь… Все переживешь… Ну, вставай, одевайся… Да иди в столовую, там уже все…

И тетя Оля?

Ну, да, и она… Придала в два часа ночи… Пароход сильно опоздал… Ну, ну… Вот видишь, новый костюмчик. Матросом будешь…

Володя быстро вскочил с постели и принялся наскоро мыться и одеваться в новый светлый матросский костюм. В какие-нибудь десять минут он был уже готов, - умыт, одет и причесан.

— Ах, какой красивый мальчик! - сказала Трофимовна, - Ну, теперь иди…

И он пошел в столовую. Осторожно он приотворил дверь и тихонько вошел.

При обыкновенных обстоятельствах, он влетел бы, как вихрь, и кинулся бы ко всем целоваться; но теперь он знал, что среди присутствующих есть новое лицо - тетя Оля, да еще такая, какою он представлял ее себе.

— А, Володя! проснулся?.. - разом приветствовали его отец, мать, Родион и Варя. - Ну, иди же, иди… | Давай христосоваться… Иди разговляться… Иди же!

Но Володя не двигался с места. Какая-то странная нерешительность сковывала ему ноги.

Мать подошла к нему и взяла его за руку.

Что же ты не идешь? Иди же, Володя! Христос воскрес, сегодня Пасха!

Его привели к столу, целовались с ним, а он смотрел на всех исподлобья и как будто никому не доверял.

В глазах у него было туманно. Иногда он подымал их и быстрым взглядом осматривал всех сидевших, и они на секунду останавливались на новом лице, которого он никогда еще не видел за этим столом.

«Так это тетя Оля? Это она? Ну, как же, рассказывайте… Этого не может быть…»

За столом сидела худенькая дама в сиреневой кофточке, с такими узенькими-узенькими плечиками, а лицо у нее было бледное, утомленное и такое милое-милое…

И она смотрела на него и улыбалась, и в этой улыбке было что-то удивительно привлекательное и притягивающее.

Что же ты, мальчик, не поздороваешься с тетей Олей? - спросил Володю отец.

Но Володя только ниже опустил голову и спрятал глаза. Воображение как бы боролось в нем с действительностью. Тетя Оля - «су-урьезная», начиненная учёностью, как поросенок кашей… Дым коромыслом… И это худенькое бледнолицее милое создание, так очаровательно улыбающееся, что хочется броситься к ней и целовать ее.

Но, разумеется, борьба тянулась недолго. Не прошло и четверти часа, как Володя сидел уже на коленях у тети Оли и сперва робко, а потом беспощадно теребил тоненькую золотую цепочку ее часов и шелковистые вьющиеся волосы ее, и говорил: и

Тетя Оля, тетя Оля… А я тебя боялся! Я думал, что ты су-урьезная! Строгая… Сухая, костлявая… Начиненная ученостью, как поросенок кашей, и что ты дымишь цигаркой! А ты - милая, милая, милая… Я хочу с тобой христосоваться… Я буду сегодня целый день с тобой христосоваться.

И он целовал тетю Олю, как лучшего друга, и все праздники пока она гостила у них, не отставал от нее. Он расспрашивал ее о Петербурге, о том, что она там делает, как учится и зачем учится, и тетя Оля охотно все рассказывала ему; и он узнал, что Петербург вовсе не такой уж ледяной город, как он рисовал себе его, со слов Трофимовны, что там есть много светлых храмов, в которых люди учатся наукам, что тетя Оля скоро будет лечить людей, помогать страждущим, и видел Володя, что, когда она об этом говорила, в глазах ее загорался какой-то тихий радостный свет, и от этого света ему становилось тепло.

Он полюбил тетю Олю.

А когда тетя Оля после Пасхи собралась уезжать в Петербург и при этом говорила, что ей предстоит тяжелый подвиг - трудные выпускные экзамены, Володя плакал горькими слезами, представляя себе, как маленькая, худенькая и бледная, любимая его тетя Оля будет совершать подвиг.

Игнатий Николаевич Потапенко.
«Нива» № 13, 1906 г.
Эдуард Мане «Берег Сены близ Аржантея». 1874 г.

ИЗ СЕТИ....АВТОР НЕИЗВЕСТЕН..
Эта история произошла со мной прошлой зимою, когда я оставался на ночь у своей любимой тётушки Ольги Михайловны. Тётя меня очень любила и всегда расхваливала меня всем своим знакомым и подругам (хотя я был уверен, что большей части из них на меня было абсолютно наплевать). Как всегда, когда я приходил к ней, мы очень дружно наливали чай и пили его с конфетами и вареньем у неё на кухне, находя тему почти всегда как-то связанную со мной. Мне это очень нравилось, и должен сказать, что ей я обязан решением очень многих моих проблем. Ей 35 лет, но, несмотря на столь почтенный возраст (да простят меня женщины), она сохранила себя весьма недурно, разве что немного потолстела, и у неё начинал появляться второй подбородок. Но из-за того, что я безумно любил свою тётю, даже в этом я видел свои красивые стороны. Она походила на тех пышногрудых русских красавиц, которые были в моде во времена Чехова, и чем-то напоминала мне Данаю, томно разлёгшуюся на своей опочивальне. Муж её умер очень давно - попал под машину в пьяном виде, и теперь она жила со своей 14-летней дочкой в недурном месте города в трехкомнатной квартире. Работает она поваром... или поварихой (не знаю как правильно) в очень крутом ресторане и, как мне кажется, в деньгах нуждается не более чем все нормальные люди. В тот вечер я пришёл к ней очень поздно с дружеской вечеринки в очень плохом настроении, так как разругался со своей подружкой, которую любил, или хотел думать, что любил до беспамятства. Как всегда я был принят с очень большой радостью и широкой улыбкой на её умном лице. Она обняла меня и, поцеловав в обе щеки, провела в ванную комнату, где специально повесила для меня новое полотенце. Зайдя в ванную комнату, я увидел тот милый беспорядок, который бывает всякий раз, когда женщина, недавно закончив купаться, выходит вся розовая в одном халате на голое тело и начинает расчёсывать волосы, стоя перед зеркалом. Я понял, что застал тётю врасплох - повсюду в ванной я заметил признаки того, что мужчины в доме нет и некому строго сказать ей что-нибудь вроде "убери свои трусы со стола - это неприлично". Но я как-то не очень обращал на это внимание. Тётя как-никак, да она и не видела во мне зрелого мужчину (мне 22 года), а только сладкого мальчика, каким я, наверное, всегда останусь для неё. Я тихо мыл руки, как вдруг одна деталь особенно привлекла моё внимание: посередине ванной была поставлена маленькая табуретка, и на ней я увидел чёткий водяной отпечаток попки моей дорогой тётушки... Я покраснел, и мне стало вдруг неловко от мысли, что тётя может потом себя неприятно чувствовать, если обнаружит этот отпечаток. Я осторожно ладонью левой руки аккуратно стёр отпечаток, и в этот момент мне стало очень приятно, что я дотронулся своей рукой до того места, где, может быть каких-то 5-10 минут тому назад, сидела полненькая попочка моей тёти. Обернувшись, я увидел трусики, которые она должно быть только что постирала и повесила сушиться. Рядом висел очень красивый и элегантный лифчик, который нагло уставился на меня своими выпуклыми глазами. Из оцепенения меня вывел голос тёти, который, как гром среди ясного неба, произнёс фразу, до сих пор сверлящую мой мозг: "Противный ребёнок, смеёшься над своей старой тёткой?" Я, наверное, покраснел, как стая помидоров... Я начал судорожно соображать что ответить, но ничего умнее чем: "ты не старая, тёть Оль", придумать не мог. Она, не глядя мне в лицо, зашла в ванную и начала быстро убираться в ней. Я поспешил выйти и постарался придать своей физиономии цвет максимально приближенный к телесному. Вскоре тётя пришла на кухню и поинтересовалась, не голоден ли я. Я ответил, что не очень, но если что-нибудь есть, то не откажусь. Тётя открыла холодильник и провозгласила: "Есть холодные сосиски. Будешь?" При этом слово "сосиски" у неё вышло как "сосиськи". Чувствовалось, что она ещё чувствует некоторую неловкость, стараясь замаскировать её под свой равнодушный тон о еде. Я это чувствовал и ещё больше смущался. Я ещё раз сказал, что не откажусь и начал ждать. Тётя села напротив меня, но не за стол, а в угол кухни, скрестив на груди руки и вытянув ноги в открытых тапках в мою сторону. Мне почему-то вспомнилась табуретка с отпечатком её попы... Я тщетно пытался вернуть разговор в свою обычную колею, но у меня ничего не получалось, и мысли о табуретке как психоз преследовали меня всё время. Она расспрашивала меня о сегодняшней вечеринке с большим интересом, и я мало помалу рассказал ей и о своей подружке и о своём паршивом настроении. Я говорил и говорил, временами вспоминал то её лифчик, нагло висевший посреди ванной, то смотрел на её пальчики на ногах, очень мило смотревших на меня из открытых тапок... Как и всегда, она давала очень правильные советы, но почему-то я не находил покоя ни в её словах, ни в тоне, которым она их произносила. Мне захотелось чаю, и я попросил каких-нибудь конфет, тётя ласково назвала меня неисправимым сладкоежкой и, достав из шкафа коробку конфет (которая, по-моему, обладала способностью регенерировать себя), положила её на стол. Я обожал эти конфеты, но сейчас мне почему-то было не до них. Я не понимал, что со мной. Тётя налила чай, поставила его на поднос вместе с салфетками и дольками лимона и поднесла его ко мне. Когда она медленно и очень осторожно ставила поднос с горячим чаем, воротник её халата нечаянно распахнулся, и наружу чуть не выскочила непослушная левая грудь тёти. Это длилось всего лишь мгновение, но этого было достаточно, что бы я понял, что со мной, и чего алчет душа, оставшаяся без девушки. Я испугался своих чувств, - ведь это была моя тётя!!! Я не знал, что с собой поделать. Очень часто в детстве она водила меня в туалет и даже держала мою маленькую письку в руках, стараясь сделать так, что бы я пописал. Наконец, десятки раз она мыла меня в ванной и тёрла мылом мои самые чувствительные места, но никогда я не чувствовал так сильно, что моя тётя - Красивая Женщина... В мою безумную голову начали лезть всякие мысли о сексе, но я тщетно старался гнать их от себя. Наконец, я решил развеяться и выйти на балкон, так сказать, остудиться. Но тут совсем себя опозорил и был готов провалиться сквозь паркет! Когда я поднимался из-за стола, тётя встала вместе со мной и протянула руку, чтобы убрать со стола мою вилку. В этот момент мой разгорячённый член, доселе прижатый брюками к ногам, выскочил бугром на брюках и сильно упёрся прямо в руку моей родной тёти. Меня точно кипятком ошпарили. Мне было очень стыдно, даже желание почти пропало. На лицо с радостью вернулся цвет спелых помидоров, и волосы на руках встали дыбом. Тётя, немного помолчав, села обратно и, опустив голову, стала одной рукой разглаживать на себе передник, а в другой продолжала держать чашку с допитым чаем (или просто пустую чашку). Я выдавил из себя циничный смешок и произнёс что-то, что должно было означать: "по-моему, я заболел". Тётя подняла голову и, серьёзно посмотрев на меня, сказала: "По-моему, тебе очень одиноко без твоей девушки... Ложись-ка спать, милый, завтра помиритесь". Такого такта от тёти я не ожидал. Я думал, что сейчас будет большой скандал, который положит конец всем конфетам и чаям навсегда, но... Я лёг в свежую, прохладную постель в страшном смятении духа. У меня из головы не выходили лифчик тёти, её чуть не вывалившаяся грудь, пальчики на ногах. Я лежал и размышлял, о своих неведомых мне до сих пор чувствах, где-то около часа. Я понял, что должен освободить себя от переполнявшей меня спермы, иначе я сойду с ума. Но только я притронулся к своему горячему стволу, как мне показалось, что я слышу где-то всхлипывания! Я, в одних трусах, привстал с постели и, прислушавшись, с ужасом обнаружил, что плач доносится из комнаты моей тётушки. Я никогда не слышал, как плачет моя тётя, и поэтому я совсем потерял голову от жалости к ней. "Может у неё что-нибудь болит??? Может у неё какая-нибудь неизлечимая болезнь?!" - в ужасе думал я. Я сам не заметил, как очутился у двери в комнату тёти. Плач перешёл в горькие рыдания, которые тщетно подавлялись ею. Я в полном смятении чувств, в одних трусах, как полный кретин подбежал к своей любимой тётушке и сжал её руку в своей. "Что с тобой тётя??? Что случилось, родная моя???" Она страшно испугалась, увидев меня, и мне её от этого стало ещё жальче. Она вырвала свою руку и закрыла лицо руками, теперь уже бесшумно подёргивая плечами, и я видел, как крупные слёзы скатывались с её щёк, падая на мои руки, какие они были тёплые. Только сейчас я заметил, что она была в том самом лифчике, который, как мне показалось, ласково подмигнул мне, и одеяло было небрежно накинуто на её сложенные по-турецки ноги. Мои глаза впились в её лифчик, я мог разглядеть форму и цвет её сосков, которые теперь подёргивались с каждым её всхлипом. Недавние желания взыграли во мне, и я еле удержал себя от того, чтобы не схватить эту толстую сиську и начать мять её, как бешеный. Я чувствовал, как заворочался мой пенис. Я говорил какие-то слова утешения, что-то объяснял, но тётя всё рыдала и рыдала. Я стал пугать её, что дочка сейчас услышит и испугается, но она не обратила на это никакого внимания, продолжая плакать и дрожать всем телом. "Да что случилось тётя?", - чуть ли не завопил, наконец, я. Она повернула ко мне своё заплаканное красивое лицо (таким обольстительным я его ещё никогда не видел) и, полу задыхаясь, начала говорить мне что-то, что я не совсем понял, но суть сводилась к следующему: "Я старая никому не нужная баба, все меня бросили, муж никогда не любил, а только трахал и после спать заваливался. Всех подруг потеряла потому, что те завидовали и думали, что у меня самая счастливая семья... Если бы мне было 16 лет..." и т. д. и т. п. Мне стало невыносимо жаль тётю, и я подсел к ней поближе, при этом одеяло с её ног сползло, и я увидел её большие, красивые, сильные ноги и почему-то почувствовал сильную злобу к портрету её мужа, висевшему на кухне. Я, как бы невзначай, положил руку ей на ляжку и начал гладить её волосы, шепча ей, что она ошибается. Никакая она не старая, а очень даже красивая, и что лично я предпочёл бы себе именно такую спутницу жизни, как она, что очень её люблю и никогда не брошу, что у меня тоже нет настоящих друзей. Я говорил, что я тоже одинок в этом мире, где никому нельзя доверять и ещё что-то в этом роде, закончил совсем уж тем чего от себя никогда бы не ожидал... Я сказал: "Тёть Оль, Я тебя очень сильно люблю". Она посмотрела на меня и, наверное, всё поняла. Мне было очень жаль мою любимую тётю, и я был готов на всё ради неё, она была единственный человек в моей жизни, кого я по-настоящему мог назвать Другом, и я решился на отчаянный шаг. Я отвёл её влажные руки от заплаканного лица и, приблизив своё лицо к её губам, поцеловал их, покусывая нежно сначала верхнюю, а потом и нижнюю губу. Она остолбенела, а я испугался, я думал, что она меня сейчас ударит, обзовёт сукиным сыном и выгонит из дома. Но она жалобно посмотрела на меня и сказала: "Подачка...да?" И тут началось... На меня нахлынуло такое желание, что я весь задрожал и 15 секунд только унимал эту дрожь. Я взял её лицо в свои руки и прошептал ей тихо: "Я люблю тебя, Тётя, всем сердцем, слышишь, да я за тебя жизнь отдам, родная..." Тут я присосался к её губам, одной рукой гладя её спину, а другой, гладя ляжку у самой промежности. Наконец, я осмелел и быстрым движением руки просунул руку ей под трусы. Какое это было наслаждение! Я начал теребить начинавший набухать бугорочек и половые губки, нежно оттягивая их. Я трогал её попку и тихонько засовывал ей во влагалище средний палец. Я чувствовал, как учащённо бьётся её сердце, и как прерывисто она дышит, видимо, отдавшись на волю чувств. Для неё это было так же неожиданно, как и для меня. Я смял и выкинул прочь одело и судорожно начал расстёгивать её лифчик. О, я сорвал его, и моему взору предстала такая обалденно красивая и вместе с тем милая грудь, с большими, красивыми толстыми, алыми сосками, о каких я не мог мечтать даже в самых безумных снах. Я оторопел и, вдруг, припал губами к её соску, нежно покусывая его. Другой рукой я начал мять её правую сиську, заставляя её сосок набухать и встать торчком. Мои трусы давно оттопырились и начали раздражать меня, а я настолько забылся, что не понимал, что же мне мешает такое. Но, к счастью, моя родная тётя сама догадалась нежно стянуть с меня трусы и, взяв меня правой рукой за зад, притянула к себе. Я чувствовал, как борется она со своим желанием, но посмотрев на себя, на свои торчащие соски и влажное пульсирующие влагалище поняла, что глупо сопротивляться такому океану желания и счастья охватившем нас с ней. Она начала целовать мои ноги и, вдруг, схватила мой пенис так, как никто этого ещё не делал. Она распустила волосы, и я увидел свой пенис на фоне такого знакомого родного мне с детства лица, и от этого он стал ещё больше, я стал мять его руками чтобы покайфовать от того, что я могу трогать свой член перед тётей, а она на это будет смотреть! Но тут она убрала мою руку от пениса и опустилась свои губы так близко к головке, что этого было бы достаточно, чтобы кончить. Тётя посмотрела на меня, придвинувшись ко мне, поцеловала меня безумно в губы, засовывая язык мне в рот и, опустившись, взяла в рот мой яростный пенис. О! Дьявол!!! Я думал, что прямо сейчас кончу ей в рот, но она, немного пососав, начала нежно мастурбировать его, поминутно целуя его и яички. Она чмокала и засасывала его, и эти чавкающие звуки возбуждали во мне ещё большего зверя. Я испытывал то, о чём никогда даже и не думал всерьёз - ну минет, ну и дальше что? А тут было волшебство, которое унесло меня в сказку, из которой я не хотел возвращаться. Моя тётя сосала мой пенис, засовывая его глубоко в рот и бешено вращая языком. Казалось, хотела высосать из меня всю сперму, бушующую во мне. Но когда я уже чувствовал, что ещё секунда, и я оболью всё её лицо и губы, она вытащила его изо рта и легла на спину, очень эффектно раздвинув свои красивые ноги. Я привстал и стал мять маленькие сладкие пальчики на её ножках, поминутно засовывая их в рот и облизывая. Она стонала и просила ещё. Затем я опустил своё лицо на её промежность и засунул язык как можно дальше ей во влагалище. Она начала постанывать, совершенно забыв о том, что в доме мы не одни. Я лизал её промежность, и сама мысль о том, что ещё недавно мы пили чай и были просто тётей с племянником, и через каких-нибудь три часа я уже сосал её клитор, а она ёрзала навстречу моему языку, доводила меня до беспамятства. Никогда я не испытывал ничего подобного ни с одной девушкой. Затем я залез на неё и всунул мой бешеный член ей во влагалище, она простонала и, всхлипывая, прошептала: "Тихо, осторожно, пожалуйста, осторожно", - но куда там "осторожно", я был вне себя, я ворвался в неё, как зверь, и уже начал её трахать так, что кровать визжала и тряслась, а она лежала с поднятыми ногами, и груди её тряслись, и это меня ещё больше возбуждало. Я трогал её за попу, мял её сиськи, целовал её в губы, и мне казалось, что я до этой ночи был абсолютным девственником. Я схватил её за волосы и начал насаживать, входить в неё всё глубже и глубже, она прикусила нижнюю губу от кайфа, и это у неё получилось так мило, что я захотел вот в таком виде выбросить ей килограмма два три спермы в живот. Вдруг она как-то особенно сильно сжала меня, засосала мои губы и начала судорожно содрогаться в конвульсиях долгожданного оргазма. Тут я совсем озверел. Я быстро вытащил свой мокрый пенис из своей тётушки, быстро лёг на спину и притянул её лицо к своему горячему готовому взорваться члену, она окунула его в свой рот, и я почувствовал, как я выстреливаю ей в горло целой кучей спермы... Она вытащила его изо рта и начала кончиком языка лизать головку, и от этого очень скоро всё её милое сладкое личико было в густых белых подтёках спермы. Она улыбалась и гладила мои ноги, а я теребил её грудь и, наконец, мы оба в изнеможении откинулись на кровать, держась за руки и, стесняясь посмотреть в глаза друг другу. Наконец, мы повернулись и посмотрели друг другу в лицо. Она улыбнулась и положила своё лицо мне на грудь, а ногу положила мне на живот. Я не помню, как заснул. Но помню, что я осознал, что с этого момента мне открылись врата земного рая, о существовании которого я даже не подозревал. А та девчонка, с которой мы поссорились, на следующее утро позвонила. Такая вся из себя, с претензиями! Я очень долго смеялся.

В общем, позвали нас на дачу тетя и дядя, так как моя мама ее не видела, так сказать и в баню заодно. Я сначала дома хотела остаться с Леоном, так как наша машинка в ремонте и ехать не на чем. Но дядя сказал, что нас заберет и обратно отвезет, ну или на крайний случай такси вызовем. Или вариант был приедут еще родственники на дачу, там сын у них за рулем - он и отвезет. Поехали мы- я, Леон, муж и моя мама. И коляска наша.
Приехали, Леон в коляске сразу уснул, мы по саду навернули кружок, потом коляску на веранду поставили. Леон спал. Мама с тетей в баню пошли, приехали эти родственники.
Я этому мальчику говорю - ты же нас отвезешь?
Он -да, в баню твой муж сходит и отвезу.
Я думаю - отлично, к 10 вечера уже дома будем.
Отступление- мальчику 18 лет, права получил неделю назад, машину родители давали, но кататься у себя на районе и только по делам.
Он уехал за младшим нашим братом, чтобы его на дачу привезти. Мы его ждем… нет его. Тут звонки пошли от него и младшего братишки, там связь плохая, разговор обрывался постоянно, у тети и мамы этого мальчика чуть не истерика - оказывается, он забрал братишку и вместо того, что бы ехать к нам, извините, похерачил в центр города отвезти своего одногруппника.И попал а аварию, не прав он, не пропустил машину, по главной ехавшую.Слава Богу, все они были пристегнуты ремнями.Никто чрез лобовое не вылетел.Машина теперь не на ходу.У потерпевшего не сильные поломки, царапины я бы сказала. Ну вот, скажите мне на фига он туда поехал, тем более в такую погоду и с таким маленьким стажем?!Я *** с нынешних парней, типа взрослые! Машине ремонта на тыс 60, мама учитель, папа на пенсии, подрабатывает охранником.
Дядя и родители этого мальчика поехали туда разбираться.Дядя мой выпил, поэтому они вызвали друга, а у него жена дома со схватками и маленький ребенок с температурой.Они уехали, остались я, Леон, муж, мама и тетя. Вызываем такси - ответ - ночью и в вечернее время в сады машины не отправляются. Капец. Я ребенку не брала вещей, только необходимое а три часа взяла, в доме жара, ребенок вспотел. Переодеть не во что… Сама виновата, не предусмотрела. Но больше всего муж удивил. Говорю -позвони хоть кому-нибудь из друзей знакомых, может есть возможность за нами приехать. Он - так пятница, все гуляют.Даже не попытался позвонить!!!
Короче, к часу ночи приехал за нами друг, у которого жена со схватками, и отвез нас домой. Мой котеночек в этом доме в этой духоте так намаялся(((На эту дачу мы больше без своей тачки не поедем!!! Много слов, просто вчера перенервничала как и все. Всю ночь мой львенок не спал((а мужу все равно, дрых как нив чем не бывало(((
Мораль про нынешнюю молодежь - понты дороже денег.Не понтовался бы перед друзьями машина и нервы родтиелей были бы целы.

Была у нас соседка тетя Таня - очень красивая, эффектная дама, с пышными формами, и по характеру очень милая, общительная. Лет мне было тогда 10-11 и я дружила с дочерью тети Тани, Аленой. Как-то вечером мы с моей мамой засиделись у соседки. Вернее, наши мамы засиделись, а мы с Аленой подошли, когда уже стемнело, и попали на самое интересное – тетя Таня рассказывала страшные истории! Я хорошо запомнила только одну. Почему? объясню: в доме у соседки почему-то не было света в тот вечер, сидели мы при свечах. Так как они еще не полностью обставили свой 2-х этажный домик, звук был соответствующий - малейший звук раздавался гулким эхом. А теперь история. Была тетя Таня молоденькой девчонкой и приехала к своей бабуле на каникулы в деревню (где-то в Украине). Бабуля старенькая, вот внучка ей и помогала по хозяйству, а как управится, так сразу с подружками на танцы убегала. В очередной раз, сделав все по дому, внучка опять отпросилась на танцы, на что бабуля только попросила ее сильно не задерживаться, так как что-то плохо себя чувствует. Внучка дала обещание, которое и сдержала, - к одиннадцати ночи она уже была дома и подружку с собой позвала. Сидят они, значит, у кровати бабули, сплетни последние пересказывают, и тут бабуля, как бы ненавязчиво, спокойно так говорит девчонкам: сейчас сидите тихо-тихо, ни звука, что бы вы не услышали, и все пройдет хорошо. Девчонки растерянно кивнули и замолкли. Прошла пара минут и тут вдруг во входную дверь кто-то сильно постучал, на это бабуля громко сказала: «Входи, раз пришел». Дверь открылась, и в коридоре раздались тяжелые шаги, которые остановились перед порогом бабушкиной комнаты. И голос: «За тобой пришел. Завтра, к полудню. Готовься». Бабуля спокойно ответила: «Давно пора». Шаги прогрохотали в обратную сторону, хлопнула дверь, и тут только девчонки заорали благим матом, кинулись на кровать к бабуле. А она смеется, успокаивает их, говорит, что ничего ужасного в этом нет. Когда девочки немного пришли в себя, решились выглянуть в коридор, то увидели грязные следы от мужских ботинок 45-го размера, идущие от входной двери и обратно. Поохали, поговорили еще немного об этом и спать легли. А на следующий день, к полудню бабуля умерла, как и было сказано ночным пришельцем. Такую историю нам рассказала тетя Таня, и в тот самый момент, когда она закончила рассказ, а мы все сидели, не шелохнувшись, в сумеречном, полупустом доме раздался стук в дверь! Это был такой шок! Мы с Аленой тихо заскулили, моя мама схватила за руку соседку, и только тетя Таня улыбалась. «Танюша, ты дома?» - раздалось ласковое из-за двери. Оказалось, что это пришел тогдашний ее ухажер, соседский парень. Он-то и починил ей проводку за каких-то полчаса, и мы все еще потом до часу ночи сидели, пили чай. А ту историю я запомнила навсегда, как и тот стук в дверь.

Ступень вторая.

— Советский!

— Нет, русский!

— Это как?

Тетя вышла.

— Пойду, — снова буркнул я.

— Ну и что!

— Предупредила. Так, идем?

Показалось…

Регистрационный номер 0048515 выдан для произведения:

Ступень вторая.

Парная встретила меня жаром и запахами трав. Тетя развешивала их пучками и от пара они размягчались, источая ароматы леса. Полог был трехступенчатый, и забраться на его вершину я не решился — выбрал золотую середину. Тетка исхлестала меня веником, намылила спину, окотила водой. Спереди я намылился сам. Все было как обычно, пар стоял клубами и рубаха на ней взмокла.

Я все думал о своем. О том, что же это было со мной? Но, неожиданно, мне на глаза попался её сосок. Как я уже написал: у тети груди были маленькие, зато соски крупные продолговатые и при мокром состоянии рубахи они выперли из ткани. Один из них я и увидел. Глаза словно прилипли. Тетя была влажная, румяная, но видел я только его, будто ничего больше не было. Она что-то говорила, шутила, а я смотрел и смотрел. Со стороны, наверное, было забавно, поскольку, головой вертеть я и не думал, а тетя на месте не стояла. Мои зрачки ходили по орбите век, вызывая косоглазие. Но это было полбеды, вторая половина начала меня беспокоить ниже.

Здесь, пожалуй, надо сделать небольшое отступление. На самом деле, что такое эрекция в тринадцать лет, — почти в четырнадцать, я тоже еще не знал. Нежданно-негаданно мое отличие от девочки иногда начинала твердеть и зудиться, требуя к себе внимания. Вызывало желание потрогать. Но призывы созревающего организма возникали спонтанно, в разное время и в различных местах, — в общем, с девочками, женщинами связи никакой, — то я полагал: что-то вроде чесотки от укуса комара — расчешешь волдырь, он увеличится, и еще больше будет чесаться, пока в кровь не раздерешь. Так, как чувство самосохранения, пока еще сдерживало призывы природы, потеревшись о тесные плавки мое отличие от девочки пускало мутную слезу или две и сникало, затаившись в ожидании своего часа. Но этим утром, от ухабов проселочных дорог, оно взбунтовалось и излилось уже не одинокой слезой, а терпким и пряным потоком, орошая крайнюю плоть.

Обычно, баня снимала это приятный и зовущий зуд. Становилось легче. Обычно, но не в тот день. Сосок, выпирающий из-за мокрой рубахи тетки, вызвал в моем юном организме новый мощный прилив. Мое отличие от девочек совсем взбунтовалось. Оно выросло. Требовало, чтобы я сломал его стойкость. Зажал в ладони и переломил. «Ты только зажми!», — посылая приказы в голову, зудилось оно.

— Хорошо промой,— проговорила тетя, смотря на место, которое нужно промыть, намыливая мне вихотку до такой пены, чтоб мое «отличие» потонуло в ней словно Эверест в облаках.

С величайшей вершиной мира, конечно, я погорячился, но тогда мне действительно казалась, что мое отличие от девочек выперло Джомолунгмой и никак не ниже. Но нет, оно вполне поместилось в мочалке.

— Три, три, — не стесняйся, — улыбнулась тетя, приподнимая подол рубахи и отжимая край. — Ладно, сам домоешься. Пойду, а то ты меня сегодня запарил. За два года-то вырос…

При движениях она немного ко мне наклонилась. Я умудрился одновременно увидеть ее ноги выше колена и заглянуть в разрез рубахи, где об материю терлись две маленьких груди.

Как это у меня вышло, ведь она стояла почти вплотную к пологу, я не знаю. Сделала ли она это специально? Тоже не известно. Но, я почувствовал, как мое отличие от девочки под вихоткой забилось в сладкой агонии. И чем больше я его сжимал, тем сильней были толчки. Спасительную, словно фиговый лист мочалку, я невольно схватил обеими руками. Тетя поспешила выйти.

Уже из предбанника, я услышал:

— Не торопись, понежься, отдохни с дороги. Дед обход хозяйству делает. Так что ужинать не скоро…

Итак: свершилось. А что свершилось? Лежал на пологе и думал: не заболел ли я? Правда, симптомы неведомого мне недуга были очень даже приятны. Но, после того как я решился девственности, мое отличие от девочки действительно заболело. Оно слегка поламывало и наводило на меня какие-то ужасные мысли. Я уже не помню какие, но ужасные, очень схожие с преддверием кастрации. Успокаивало одно, находился я в глуши, до ближайшей больницы километров двести и если суждено мне сравнятся с девочкой, то еще не скоро.

Прошло с полчаса, может меньше. Мое отличие от девочки перестало болеть и снова заявило о себе. Расставаться оно со мной явно не собиралось. Просило поддержать. Не распускать нюни и взять его в руки. Честно, я боролся с этим. Минут пять. Потом решил должен же я проверить — оно при мне или рядом, на пологе, вроде размягченных паром пучков трав по стенам бани.

Запустил в разведку левую руку. Глаза я поднял к потолку, сам себе не решаясь сказать: боюсь. Мой пучок из двух основных отличий от девочки не оказался вялым и висячим, он снова зудился и требовал к себе особого внимания.

Это я сейчас понимаю, насколько разны мужчина и женщина, как в физиологическом плане, так и в психологическом, а тогда я искренне обрадовался, что пубертатный период не сотворил из меня девочку.

Кстати, с возрастом изучая психологию и сексологию, я понял, что первый раз важен не только у девочек, но и у мальчиков. Я не говорю о первом половом акте, — сам по себе это уже следствие, но не сам факт сексуального влечения. Совсем не из каких-то предубеждений, — по банальному незнанию, я довел свой растущий организм до бунта, стихийного и в прямом смысле спонтанного. Хорошо рядом в этот момент оказалась тетя, а ведь мог бы быть и мужчина! Или я реально мог подумать - это у меня от плохих дорог! Да мало ли взбредет в голову, мальчишке который, ни с того, ни с сего, решился девственности, даже не думая не о чем таком.

Но, слава богу, первым направленным объектом моего отличия от девочки оказалась тетя, а не допустим хряк Борька, из богатой живности во дворе. Даже в глуши выбор ориентации огромен. На самом деле, вопрос направленности выхода сексуальной энергии очень важен. Важен, когда она уже есть, а на кого ее направлять ты или не знаешь или тебе просто все равно — лишь бы выплеснуть. То самое что зовется половой идентичностью.

Немного полежав, я сделал почти фантастический вывод: для этого, чтобы эффективно теребить «отличие», нужна баня, вихотка и желательно тетя. Это, как нельзя, доказывает, какой сумбур может образоваться в голове подростка от случайности и во что он выльется впоследствии! Придется долго разбираться в ориентации.

И второе, насчет — выплеснуть. Так, как мое отличие от девочки, пульсировало в сладкой агонии зажатое мочалкой, хорошо намыленной тетей, то и был выплеск или его не было — я не видел. Характерного запаха, после занятия подростком мастурбацией, на котором он и ловится, обычно матерями и обычно в местах общего пользования или при стирке нижнего белья, — тоже не было. Баня пахла лесом, но этот запах больше подходил к акнедотическому восприятию неопытной женщины туповатым мужчиной, чем к мальчишке. Хотя мое отличие от девочки снова выглядело бревном…

Опять я себе польстил, но колышком, оно точно выглядело! Торчало и требовало вбить себя в ладонь, незамедлительно.

Как не хотелось мне повторить эксперимент нового для себя удовольствия путем трения, я все же не решился. Окотил себя водой и, не вытираясь, запрыгнул в трусы, — стараясь не дотрагиваться до источника этого самого удовольствия, аккуратно расправил резинку на животе.

По достоинству оценив преимущества хлопчатобумажной ткани перед нейлоном, я выбежал во двор и сразу к спасительному волкодаву, спрятаться от тети.

В легком летнем сарафане, тетя вывешивала на просушку свою рубаху, открытую шею обвивала веревка с пластмассовыми прицепками, словно колье из разноцветных драгоценных камней. Она немного потянулась руками вверх, подол приподнялся, оголив колени с внутренней стороны.

Никогда я раньше не думал, что это такое завораживающее зрелище. Тонкая ткань медленно ползет, открывая ножки!.. Все — опустилось.

Тетя повесила рубаху. Подол сарафана с полоз ниже, но не мое отличие от девочки не опало. Там мы с волкодавом и прошли к дверям дома.

— Я там тебе книгу положила, — крикнула тетя вдогонку. — Почитай, пока не вечер. А я схожу к реке. Скоро катер проплывать будет. В лесхоз передам, чтобы прислали для тебя городских продуктов. Сладостей — грильяж. Ты же любишь?

— Люблю, — буркнул я, проскальзывая за двери. Волкодав дошел до крыльца, а дальше нет. Там для него запретная зона.

Читать, как уже написано, я не любил. Если и брал какую книгу, то выбор падал не на автора или название, а на её тонкость и обилие картинок. Но та книга, из библиотеки деда, что оставила мне на столе тетка, была хоть и не толстой, но совсем без картинок.

Проверив в руке ее на вес, — тоже один из критериев моего знакомства с литературой в детстве, я прочитал: «Иван Бунин. Темные аллеи».

«Ну, вот еще! — мысленно фыркнул я. — Ладно бы «Майн Рид Всадник без головы», а тут какой-то Бунин Иван! Аллеи! Про природу, наверное. Тетка любит про природу…».

Я подошел к окну, выглянул и поднял руку с книгой. Через стекло она бы не услышала и я мимикой спросил: Эту?!..

Тетя утвердительно кивнула. В цветастом сарафане на лямочках, она была какая-то игривая, веселая. Я снова сделал открытие — у тети имелась фигурка. Мое отличие от девочки в трусах шевельнулось, пока я наблюдал, как тетя выходила со двора.

Катер обычно проходил по реке мимо дома деда в три дня, — плюс-минус минут десять, а сейчас было только два, и у меня был час на чтение.

Лениво открыв книгу — разломив ее на середине, я прочитал строку, две, три… В моей голове возникли такие картинки природы! что самое время было снова бежать в баню на поиски мочалки…

«Она стояла спиной к нему, вся голая, белая, крепкая, наклонившись над умывальником, моя шею и груди. «Нельзя сюда!» — сказала она и, накинув купальный халат, не закрыв налитые груди, белый сильный живот и белые тугие бедра, подошла и как жена обняла его. И как жену обнял и он ее, все ее прохладное тело, целуя еще влажную грудь, пахнущую туалетным мылом, глаза и губы, с которых она уже вытерла краску...» — читал я как зачарованный.

Сначала я отыскивал в книге короткие рассказы, но потом, забыл о лени и погрузился в мир Ивана Бунина полностью. Даже те рассказы, что уже прочитаны — снова читал, больше не бегая по страницам.

Полтора часа пролетели как одна минута, я так и сидел за столом в трусах, когда зашла тетя. За это время, мое отличие от девочки настолько переполнилось эмоциями, что зуд прошел и без моего участия.

Чувство раздвоенности при прочтении хорошего произведения с эротической направленностью, в последующие годы моего взросления неоднократно меня посещали. Я все время жалел, что вовремя не отложил книгу, но это повторялось и повторялось. Тяга к познанию во мне пересиливала физиологическую потребность. Но только по какой-то причине книга отложена, тут уж физиология давала о себе знать, — требовать, точить.

На рассказе «В Париже» мне и пришлось закрыть Ивана Бунина, но открытие писателя со мной осталось навсегда. Я несколько поспешно перекинул страницы на титульный лист, хотя это было излишне, с какой страницы «Темные аллеи» ни читай — все равно. Сам факт держания этой книги в руках говорил о многом.

— С пользой провел время? Или как? — спросила тетя, выкладывая из авоськи на стол, — не убирая книги, бумажные пакеты с пряниками, конфетами «Школьник» и сушками.

— Он что — белым был? — спросил я, пытаясь изобразить на лице Даньку из Неуловимых.

Я снова взял со стола книгу, и, словно не запомнил автора, прочитал: «БунИн» делая ударения на последней гласной. Хотя я его запомнил, и как оказалось на всю жизнь.

— Бунин! На первую ударяй. Иван Алексеевич Бунин. Русский писатель.

— Советский!

— Нет, русский!

— Это как?

— Долго объяснять. Как-нибудь вечерком. Договорились? Вот уж не думала, что «Темные аллеи» уведут тебя совсем в другую строну. А я вот тоже — с пользой. Покупки на катере сделала. Давай, помогай выкладывать.

Я встал из-за стола и на обозрение тети попали мои трусы с мокрым пятном. Она лишь мельком взглянула. Опустила взор в авоську и начала ворошить покупки.

— Вот, купила тебе, — проговорила она, вынимая очередной сверток и разворачивая. — У нас не городские магазины. На катере все есть! Примерь.

Это была пара новеньких семейных трусов, — темно-синих, однотонных, маленького размера. Растягивая, проверяя резинку и в то же время, сооружая из них ширму меж нами, тетя говорила быстро, не давая мне сказать: «нет», «не надо», или что-то в этом роде.

— Я отвернусь, — бросила она, как последний аргумент.

Должен сказать, что стеснения у меня не было. Как-то это обыденно все произошло. Тетя отвернулась, продолжая рассказывать, с какой пользой провела последние полтора часа, — открывая комод, беря ножницы, а я переодел трусы. Только когда снимал, увидел что они мокрые.

Так или иначе, но смена произошла, тетя повернулась, подошла. Ловко оттянув край, надрезала, подтянула резинку, обмотав о палец и завязав узлом.

Вот здесь я немного стушевался, ее рука скользнула по низу живота, а в оттопыренные трусы показалось верхняя часть моего отличия от девчонок.

— Покраснел-то как? — засмеялась тетя. — Словно в бане не я тебя мыла.

— И ничего не покраснел! — ответил, я не зная, куда деть снятые трусы.

— Ну, нет, так — нет. Давай, чего прячешь, горе ты мое! — забирая и втягивая пальцами в ладонь, сказала она. — Сейчас переоденусь и постираю, а ты пока читай. Вечером, если по книги или автору появятся вопросы — отвечу.

Тетя вышла.

Дом деда был рубленый, — крестом. Четыре комнаты и две печи. Русская печь занимала почти половину той, что была при входе, — над ней были полати, а три других соединяла печь в стене, что-то типа голландки, только без изразцов, покрытая белой глиной. А вот дверь была всего одна — входная. Морозы в Сибири сильные и протапливать каждую комнату в отдельности не имело никакого смысла, так что разделялись они только проемами. По моему приезду, на свою комнату тетя навешала шторы, но никогда их толком не задвигала.

Я сел за стол. Без особого труда снова нашел в книге рассказ «В Париже» и дочитал. Фраза героини Бунина: «Нельзя сюда», запульсировала по всему моему телу, отдаваясь в «отличии» кроткими сигналами: лзя, лзя!

Стараясь не шуметь, я встал, подкрался к шторам на проеме в комнату тети и сунул в щель между ними глаз.

Ничего особенного я не увидел. На кровати лежал снятый сарафан. Тетя открыла шифоньер и мне была видна лишь согнутая в локте обнаженная рука — видимо, она носовым платком стирала с губ помаду.

«…он невольно поддержал ее за талию, почувствовал запах пудры от ее щеки, увидал ее крупные колени под вечерним черным платьем, блеск черного глаза и полные в красной помаде губы: совсем другая женщина сидела теперь возле него», — всплыло в моей голове.

Пудра тогда была у женщин в обиходе, моя мать ей пользовалась, и ее запах был мне знаком. Вот он и всплыл, хотя тетя пахла чистым телом и кроме помады, — иногда тушь для глаз, ничего не применяла. Дед не переносил духов и прочего.

Аромат описанной Бунином женщины завитал вокруг меня. Я увидел «ее крупные колени», услышал шорох вечернего платья…

Тетя бросила на кровать… Нет, не отбросила, — сунула под подушки, предмет своего интимного туалета и закрыла дверцу шифоньера. Она стояла в стареньком халате, в котором обычно стиралась. Я быстренько добежал до стула и сел.

— Знаешь, что я подумала? — откидывая штору и выходя из своей комнаты, проговорила она.

— Нет, — буркнул я, копошась глазами в книге. Теперь это был куда меньший грех, и я уже не стеснялся листать «Темные аллеи» пред ней.

— Завтра надо сходить на дальний участок, обход сделать. Пойдешь со мной?

— Пойду, — снова буркнул я.

— Это далеко, к вечеру не вернемся. В Тайге заночевать придется.

— Ну и что!

— Предупредила. Так, идем?

— Я же сказал! — проговорил я, мимикой показывая: отстань, книга интересная.

— Ладно, читай. Не буду тебе мешать.

Она собрала еще какие-то постирушки и вышла во двор, направилась в баню. Как только закрылась входная дверь, мое отличие от девчонки зашевелилось, зазудилось неимоверной силой. Из-за боязни испачкать и эти трусы, мне в голову пришла шальная мысль — снять и читать голым!

Я поставил стул к окну, словно уже в комнате было мало света. На самом деле, я так видел тетю и если что у меня было время их надеть.

Сидеть обнаженным задом на деревянном жестком стуле мне не очень понравилось, да и обзора меньше. Я встал и открыл Бунина — рассказ «Галя Ганская». Его окончание меня немного опечалило, отвлекло от мыслей потрогать свое отличие от девочек. Но без защиты из хлопчатобумажной ткани, природа все равно меня победила или скорее убедила в необходимости следующего шага.

Я огладил «отличие» ладонью, — словно ток прошел по всему телу. Немного оголил крайнюю плоть — еще раз, еще… Теперь остановить меня не могла даже смерть, которая наступила почти мгновенно — так мне показалось.

Ноги подкосились, хорошо, что стул стоял рядом и свободной рукой я оперся о его спинку. Нечто белое прыснуло на пол. Пытаясь сдержать капли, я зажал ладонью крайнюю плоть, они засочились меж пальцев…

Не знаю, сколько прошло времени, но когда я со страхом вспомнил о тете, — во дворе она или ее уже там нет! Но тетя там была. Обтирала мокрые руки об подол и как мне показалось — старалась не смотреть в мою сторону.



Понравилась статья? Поделиться с друзьями: